19. Жить в новой России

О жизни Габбиных в Москве в эти первые советские годы (письмо Леону уже давало возможность догадаться, насколько она была безнадёжно трудной) Георгий рассказывает немного. Во всяком случае ясно, что материально это было, скорее, выживание — в каком-то бараке, где у вернувшегося из Германии Владимира не было даже своей кровати. Тем не менее, он поступает в Московский энергетический институт и получает диплом инженера-электрика. В этом качестве он начинает трудиться в московских театрах и даже попадает на работу в Большой театр. В 1929-ом году, в 37 лет, он женится на своей двоюродной сестре, дочери полковника царской армии, родом тоже из Ташкента.

А в 1933-ем году у них рождается сын Георгий. У них теперь есть своё жильё — в коммунальной квартире им дали две комнаты (правда, одна даже без окон).

— «То есть жизнь у них налаживается, наконец?» — вырывается у меня по ходу рассказа.

— «Более или менее», — подтверждает Георгий и тут же замечает: — Вы знаете, работа в Большом была не простой, а в условиях специального режима. Там же бывали руководители государства, партийные съезды. Во время спектаклей Сталин бывал в правительственной ложе. То есть, был очень жёсткий режим под контролем органов безопасности. И отцу надо было скрывать, что у него брат в эмиграции, да и многое другое. Однажды в театре случился пожар. И отец был готов к тому, что вот-вот его арестуют. Мы жили в большом доме, и все эти годы из него исчезали по ночам люди. А нашу семью это не затронуло. Наверное, нас хранила какая-то счастливая звезда».

После этих слов становится ясно, что Габбины, при внешне нормальной советской жизни, буквально прошли по ниточке, по лезвию ножа. Становится понятно, почему Владимир, даже в своей семье, хранил молчание о прошлом.

— Георгий, а что вы помните о годах войны? Вам же тогда пошёл 9-й год…

— Да, в июне 1941-го года отец, как инженер-электрик, получил правительственное назначение в Ташкент на строительство республиканского оперного театра им. Алишера Навои. Мы заперли наши две комнаты в коммуналке и на поезде выехали в Ташкент. И, находясь в пути в Среднюю Азию, мы узнали, что 22-го июня Германия напала на Советский Союз. Что делать? Мы ведь ехали по государственному заданию… И отец решил продолжить путь. Но через несколько месяцев строительство оперного театра было прервано, и моего отца направили в Таджикистан. А в конце войны мы вернулись в Москву.

— Вернулись в свои две комнаты?

— Да, но в годы войны в них жили другие люди и всё растащили. Кроме пианино.

— Владимир вернулся в Большой?

— Нет, в театр он не вернулся, а стал работать переводчиком технических текстов с немецкого языка. Но, главное, он хочет уехать из Москвы жить в Среднюю Азию, в Ташкент. Но в то время нельзя было просто так переехать из одного города в другой. Нужно было найти официальное основание для этого, организовать обмен жилья, всё это было сложно. Но в конце концов, в 1948-ом году, отец нашёл работу в Алма-Ате, и мы переехали в Казахстан. Я даже не помню, сколько раз я менял школы в детстве. Моей маме не нравилась эта цыганская жизнь, да и материальные условия в Алма-Ате, жильё, — всё это было не очень.

И мама убедила отца вернуться в Москву. Мы вернулись, и отец пошёл работать на предприятие «Электропечь». На этом предприятии он, как и многие работники, получил в 1953-ем году дачный участок в 43-х километрах от Москвы. На участке он сам построил домик, посадил сад. И когда в 1955-ом году он вышел на пенсию, он стал большую часть года жить на даче. Она стала его убежищем, и практически всю свою оставшуюся жизнь он провёл на этой даче.

— Он был нелюдим?

— Нет, но всячески избегал разговоров о своём прошлом и о прошлом своей семьи. Однажды он получил письмо из Австралии от своего брата Николая. Тот писал, что хотел бы вернуться в Россию, спрашивал, примут ли его в семье.

Семья собралась, чтобы обсудить, как реагировать на это письмо, и все, особенно сёстры моего отца, решили, что отвечать на письмо не надо. Более того, надо продолжать отрицать существование брата за границей.

Так что, как видите, мой отец никак не мог обижаться на Леона за то, что тот ему ответил отказом на просьбу принять его во Франции.

— А были ещё новости от Николая?

— Да, позднее мы получили ещё одно письмо из Австралии, где нам сообщали, что Николай умер, и прислали фотографию его могилы. Одна из сестёр заинтересовалась тогда, нет ли какого-либо наследства от брата-эмигранта. Но все остальные сразу среагировали: ты что? Какое наследство?! Помалкивай об этом. Нет у нас брата в Австралии.

Я уходил от Габбиных со смешанными чувствами. Конечно, я был радостно взволнован тем, что провёл вечер в разговоре с сыном Владимира Габбина. Тем, что чудесным образом возникла эта живая связь между давно ушедшим (ещё недавно казалось — навсегда) прошлым и настоящим. Тем, что не только Леон, но и Владимир прожил долгую жизнь. Но эта радость смешивалась с печалью из-за того, что эта жизнь оказалась в плену у страха, банального страха советского человека перед властью, от которого было невозможно бежать.