21. Моя история Леона и Владимира

Завершая рассказ о событиях, которые сначала свели жизненные пути Леона Дормуа и Владимира Габбина в крепости Кёнигштайн в 1914-ом году, а потом навсегда развели их, я с удивлением замечаю, что жизненный путь Владимира вызвал во мне даже больше эмоциональных переживаний, чем жизнь моего дедушки. Их соединило время войны и, как я поняла теперь, оно же их разъединило не только физически, но и экзистенциально. То есть физически их разделили после тюремного заключения в Дрездене. Но и будучи в разных лагерях, они оба продолжали оставаться пленниками военного времени. И если моему дедушке удалось освободиться от него с окончанием войны, Владимир Габбин останется в плену, по сути, военного времени, несмотря на своё физическое освобождение и возвращение на Родину в 1919-ом году. И некий шанс освободиться исчезнет вместе с негативным ответом Леона на просьбу помочь с эмиграцией во Францию в начале 1920-ых годов.

Действительно, для моего дедушки время войны остановилось в тот момент, как 25-го июля 1918-го года поезд с французскими военнопленными тронулся из Швейцарии во Францию. Леон ехал в свою деревню, где его ждала невеста Клотильда, работа учителем. Он возвращался к нормальной, мирной жизни, когда человек свободен распоряжаться собой и живёт в безопасности от внешних угроз. А вот в случае Владимира Габбина мне и в конце моего рассказа трудно определить, когда он вернулся к «нормальной» жизни. В поисках момента освобождения Владимира Габбина от тревожного «времени войны», нам пришлось пройти до самого конца его жизни — до дачи под Москвой, где, как кажется, он нашёл после 1953-го года внешнее и внутреннее умиротворение.

Чем дальше мы продвигались в истории моего дедушки, тем сильнее я испытывала смешанные чувства.

С одной стороны, радостное волнение от того, что удалось побывать и увидеть собственными глазами крепость Кёнигштайн и место, откуда мой дедушка отправился в этот необыкновенный побег; узнать новые факты и обстоятельства побега и чудесным образом, пусть и по старым фотографиям, оживить, а лучше сказать — соединить имя мифического Владимира Габбина с его реальным образом. Благодаря невероятной встрече в Москве с его сыном Георгием. Да и неожиданные находки упоминаний о дедушке и боевых событиях, в которых он участвовал, оставили немало радостных волнений.

С другой стороны, это были моменты острых сожалений о том, что сегодня уже невозможно получить ответ на вопросы о причинах тех или иных действий, того или иного жизненного выбора героев рассказанной мной истории. Почему Владимир, несмотря на отказ Леона, не уехал из России, из чужой для него Москвы? Ведь в годы НЭПа ещё возможно было эмигрировать. Есть много примеров бежавших в эти годы из Советской России людей безо всякой поддержки на Западе. Может быть, его удержала привязанность к своей семье?

Или ему нужен был кто-то, кто его подтолкнул бы к решительным действиям?

Замечание Георгия о том, что это Леон был активным элементом в организации побега из крепости, даёт основания и такой гипотезе.

Умер Владимир в 1977-ом году. В 1973-1974 годы я была на стажировке в Московском университете. Тогда я могла бы встретиться с ним и задать этот вопрос ему самому. Но мне даже в голову не приходило, что Владимир Габбин может быть жив и жить в Москве! Он сам или его дети. А ведь найти кого-то в те времена было совсем не трудно, так как все граждане СССР были прописаны по месту жительства и адрес можно было получить за несколько копеек в городских справочных бюро. Безо всякого интернета. Так мои друзья легко и просто нашли адреса людей по фамилии, имени, отчеству.

Если бы я нашла адрес Владимира Габбина, смогла бы я тогда увидеться с ним? Захотел ли бы он вернуться в своё далёкое прошлое, в котором он, как кажется, глубоко похоронил какие-то страницы. А может быть, наоборот, он согласился бы встретиться с внучкой своего давнего товарища-француза: сначала он бы сомневался, колебался, а потом согласился бы и с облегчением вернулся бы к этой славной истории. И рассказывал бы мне о ней живо и охотно, как мне рассказывали о своей молодости мои бабушки, которых я записывала на магнитофон?

Я бы так много узнала от него! Об их лагерной дружбе с Леоном: что они обсуждали в эти недели, пока готовили побег? О чём говорят 24-х летние молодые люди? Об их семьях? Об их жизни до войны и о будущем, которое их ждёт? О политике? О чём могли говорить французский учитель-социалист и офицер царской армии… Может быть, между ними было больше общего, чем можно предположить даже с учётом этой разницы. А может быть, и нет.

Мы этого не знаем. Но в любом случае, я могу себе сказать сегодня, что благодаря этой истории, восстановленной в 2020-ом году, мы воссоединили Леона и Владимира, связь между которыми прервалась где-то в начале 20-х годов. Они заслужили эту честь.

Признаюсь, иногда мне было трудно вообразить экстраординарные моменты войны — окопы, атаки, взрывы снарядов, смерть и ранения, плен и побеги, а также ЧК-НКВД, разруху и коммуналки. Воссоздать не как прочитанные факты из книг по истории или эпизоды какого-то романа, а как события, лично пережитые моим миролюбивым дедушкой, любившим выкурить втайне от бабушки в саду свои неизменные Meccarillos, и его русским товарищем. Но попытаться представить их себе, провести с ними какое-то время, задумываться над их действиями и поступками всегда было занятием очень увлекательным, и оно даже стало по-своему спасительным, так как мы углубились в него и завершаем его во время пандемии и чрезвычайной самоизоляции весной 2020-го года.

По поводу мировой пандемии в речах политиков стали частыми и драматичными ссылки на войну. Историки дают нам своё освещение возможных параллелей этих событий. Специалист по истории Первой мировой войны Жан-Жак Одуан-Рузо сделал, например, такое интересное замечание по поводу сходства «времени войны» и «времени пандемии» COVID-19:

«Характерной чертой военного времени является то, что это время становится бесконечным. Мы не знаем, когда это закончится. Мы просто надеемся — сегодня это также верно, как и во время Великой войны или оккупации — что всё закончится «скоро»: на Рождество 1914-го года, после весеннего наступления 1917-го года и т. д. Через череду таких коротких сроков-надежд человек входит в долгое — бесконечное — время войны. Если бы нам сказали в начале карантина, что он продлится два месяца или даже больше, это не было бы принято так, как это произошло. Но нам сказали, как и во время войны, что это будет короткое временное затруднение, которое надо просто пережить. /…/ После окончания первоначально установленного срока карантина, мы вошли в то самое неопределённое время. Оно заставило нас переместиться в «другое» временное измерение, в котором никому неизвестно, когда оно закончится».

С самого начала самоизоляции я вспоминаю дедушку в крепости Кёнигштайн, затем Дрезденскую тюрьму, а затем и другие лагеря. Так он провёл почти 5 лет. И я думаю о его отношении ко времени заключения. Несколько раз он пытался вырваться из положения пленника, когда время остановилось в ожидании неизвестного конца. И хотя сам он говорил, что его основной мотивацией было желание вернуться на фронт воевать, не были ли эти попытки бежать, несмотря на все риски, также желанием положить конец этому невыносимому неопределённому времени плена?

Мы тоже пытаемся «бежать» из этого «неопределённого времени», в котором мы оказались в данный момент, строя какие-то ориентиры и планы на будущее: летом мы должны поехать в Кёнигштайн, чтобы встретиться в музее крепости с сотрудником, ответственным за период 14-18 гг. Наш берлинский друг Бернхард Вунрау позвонил туда от нашего имени и рассказал историю побега деда. Их заинтересовало письмо и запись о побеге как свидетельство о лагере военнопленных в 1914-1918 годах. Они также сказали, что у них есть много фотографий того времени, которые они могут нам показать. Найдём ли мы дедушку на одной из них? Я уверена, что сразу узнаю его.

Так что эта история ещё не закончилась…

13 апреля 2020, Париж