11. Письмо от Владимира

В начале 20-ых годов Леон получил из Москвы письмо от Владимира Габина. Это письмо когда-то мне показывал дедушка, я держала его в руках. Да и после его смерти, когда я после замужества приехала с Володей в Данневу к бабушке, она тоже показала нам это письмо.

Как же я жалею, что не попросила тогда бабушку отдать его нам! И почему после смерти бабушки я не попыталась установить, где оно — это письмо?! В результате, оно потерялось, исчезло…

А ведь я его и сегодня «вижу»: довольно короткое — на три четверти или даже на полстраницы, написанное красивым почерком по-французски (хотя в своём рассказе о побеге дедушка говорил, что его русский товарищ плохо говорил по-французски). В письме Владимир Габин описывал свою жизнь: работы нет никакой, и он перебивается изготовлением и продажей зажигалок. Он особенно подчёркивал материальную нищету жизни в Москве и писал, что хотел бы уехать из России во Францию (как я понимаю сегодня, не только материальная нищета угнетала Владимира Габина в Москве, но он остерегался даже косвенно упоминать об этом). В заключение, он обращался к своему французскому другу с просьбой: не мог бы Леон помочь ему, если он приедет во Францию.

Леон ответил, что помочь ему не может.

После смерти дедушки я спрашивала бабушку, почему он так ответил, и она мне сказала что-то в духе: «здесь тоже тогда не было работы, жизнь была бедная, и мы не могли ни принять, ни даже просто чем-то помочь этому человеку».

Тогда я уже была студенткой отделения русского языка в университете и мы изучали историю СССР: революцию, гражданскую войну и красный террор, переход к НЭПу вследствие экономической катастрофы в стране — голода, развития «чёрного рынка» и разного рода спекулянтов… Мог ли Леон представить, в каком положении оказался его товарищ по побегу, когда он получил от него письмо с просьбой о помощи? В то время, конечно, нет. Но потом, когда все это стало историей? Я, честно говоря, не помню, чтобы дедушка или бабушка выражали какое-то сожаление о том, что не помогли Владимиру Габину. Может быть, у дедушки и были какие-то внутренние мысли в этой связи. Может быть. А бабушка — она была очень далека от советской истории.

Мы с Володей пытались представить судьбу Владимира Габина в советской России. И приходили к выводу, что скорее всего она была трагичной: бывший офицер царской армии, возможный участник Белого движения, вряд ли он избежал участи жертвы беспрерывных кампаний против «контрреволюционеров», «врагов народа» и «саботажников», да и просто всех «бывших», которых год за годом искоренял новый режим.

Но теперь это уже была история давно ушедшего прошлого.

И вдруг, как-будто, чтобы отметить столетие этих событий, каким-то чудом к нам вернулись утерянные свидетельства дедушки о них: письмо в Министерство обороны и запись рассказа о побеге из крепости. А поездка в Кёнигштайн оживила в нашем воображении и этот невообразимый побег, и вопросы о последующей судьбе его русского участника, Владимира Габина.