7. Плёнка нашлась!

Май 2016: плёнка нашлась!

Сначала мы с братом надеялись найти магнитофонную запись рассказа дедушки о побегах, которую сделал мой отец, на одной из катушек с коричневой плёнкой в серых пластмассовых коробках, которые с давних времён пылились в нашем доме в Сен-Тропе. Но надписи на всех коробках указывали, что на плёнках была только музыка нашего детства и юности: рок и шансон, шансон и рок.

И вот однажды, в мае 2016 года, мой брат Жан-Поль, разгребая завалы в своей библиотеке в Париже, находит похожую серую коробку с плёнкой, а на ней надпись: «Побеги дедушки»! Мы её крутим и так, и сяк — мы не верим своим глазам. И кричим, и прыгаем от радости!

Стоп, стоп. Надо, чтобы ещё эта запись не стёрлась на плёнке: ведь её сделали в 1964 или 1965 году! На коробке написано также «Бабуля». Бабуля — это наша прабабушка из Сен-Тропе Мари-Луиз. Вот уж совсем не припоминаю, что папа записывал и свою бабушку.

Спустя пару дней я отправляюсь в аудиостудию и с волнением в сердце передаю нашу бесценную плёнку для цифровой копии. Техник прослушивает начало и говорит: «Запись не просто сохранилась — она прекрасного качества».

Неужели мы узнаем подробности побегов дедушки?

Несколько дней спустя из аудиостудии вернулась цифровая копия плёнки. Ставим флешку в компьютер и… я слышу голос моего отца (я уже забыла, что у него был такой заметный южный выговор), голос дедушки (с такими знакомыми интонациями и лёгким акцентом жителей Лотарингии). Я слушаю его рассказ. Но почему он такой короткий? Минут пятнадцать, не больше, а ведь мне запомнилось, что он был гораздо длиннее. Странная вещь — память.

После прослушивания выяснилось, что из всех рассказов на плёнке остался только один — о побеге из крепости Кёнигштайн.

Остальные были стёрты, и вместо них записали какое-то треньканье моего брата Жан-Поля на пианино, какую-то болтовню ни о чём…

Ничего не поделаешь, всё-таки сохранился самый необыкновенный рассказ — о Кёнигштайне. И это уже чудо!

На плёнке нет ничего о «перипетиях», которые пришлось пережить дедушке после пленения по дороге в лагерь. Но зато рассказ дал много деталей о самом побеге, которые превратятся в ниточку, потянув за которую, мы с моим мужем Володей, вместе с кузеном Мишелем начнём раскручивать клубок давних и дальних событий.

Думаю, что стоит привести рассказ дедушки о побеге целиком.

Рассказ дедушки о побеге из крепости Кёнигштайн

Вопросы задаёт отец Франсуаз, журналист Поль Гранжон.

— Расскажите о ваших побегах. И сначала о том, когда вы попали в плен?

— Меня взяли в плен 24-го августа 1914-го года около Арранси.

— Вы служили тогда в каком полку?

— Это был не полк, а отдельная часть — 25-й пехотный батальон.

— И как военнопленного вас отправили в Германию?

— Да, в Германию, в Кёнигштайн.

— Это крепость?…

— Да, это крепость, которая стоит на вершине очень высокой скалы.

— Вы там провели больше года?

— Не совсем так. Меня туда доставили в конце августа — начале сентября 1914, а бежали мы в мае 1915-го (не помню точную дату…) с русским офицером.

— Как его звали?

— Его звали Габин. Владимир Габин. Его отец был генералом в Ташкенте, в Туркестане.

— Вы готовили ваш побег?

— Конечно. И готовили долго. Я, как и многие военнопленные, всегда думал о побеге. Сначала я хотел бежать с другим русским офицером, которого звали граф Беннигсен. Если вы читали «Войну и мир» Толстого, там есть генерал Беннигсен. Так вот это был один из его потомков. Важный в России человек: если я не ошибаюсь, у него было столько земли, что во Франции это был бы целый департамент. Я это слышал от русских. Он говорил на нескольких языках: по-французски, по-немецки, по-английски… Короче, в России это была важная персона… граф! Когда на его пути встречались солдаты, они отдавали ему честь, как очень важному лицу. Как русскому генералу…

Но он что-то сделал, даже не знаю, что именно: кажется, оделся в гражданскую одежду… Это не понравилось немцам, и они его арестовали. Так что с ним я уже не мог продолжать это дело, и наши планы кончились ничем.

И вот однажды я стоял у крепостной стены и, наклонившись, пытался разглядеть, что там внизу. И вдруг я увидел, что какой-то другой молодой человек тоже пытался рассмотреть, куда спускаются стены в этой части крепости. Это был Владимир Габин. Тут я его и спрашиваю:

— Есть желание бежать отсюда?

— Да, хотелось бы…

— Вот и я хотел бы…

Так между нами установился контакт. Проблема была только в языке общения. Он не очень хорошо говорил по-французски, а я, естественно, не знал русского. Поэтому мы говорили по-немецки.

Я начал с изготовления верёвки. В лагерной столовой я покупал шнурки, собирал бечёвки, которыми были обвязаны наши посылки, — из этих обрывков я пытался сплести канат. Для этого я прятался на чердаке, где стояли запасные бочки с водой: немцы — народ такой, всё у них предусмотрено… И вот сижу я и плету эту верёвку, как вдруг на чердак залезает немецкий солдат: у меня сердце замерло. Если бы он увидел, чем я там занимаюсь — конец нашему плану!

Тем не менее мне удалось сплести часть верёвки. А нам нужна была верёвка минимум метров в 20 длиной. Так вот, мой товарищ Габин оказался хитрее: он покупал в лагерной лавке полотно, якобы для пошива рубашек для русских солдат. И эту ткань он резал на полоски, из которых потом плели верёвку — что-то вроде плетёных покрытий на шлангах у пожарных. Вот эту верёвку мы и взяли, чтобы спуститься по стене.

Наконец мы условились о дне побега. В тот день мы спрятались под лазаретом. Это был не подвал, но что-то в этом роде под полом лазарета. Мы спрятались, потому что наше обычное место ночлега было в другом месте. В лазарете были больные офицеры, и мы договорились, что один из них должен выйти с нами к месту побега, чтобы потом сбросить верёвку.

Но трудность была в чём? В том, что мы жили в казематах, и каждый вечер немцы устраивали перекличку на месте ночлега. А мы не могли быть на перекличке и успеть спрятаться в лазарете. Так вот наши товарищи нам помогли запутать немцев: им удалось перебежать из одного каземата в другой и занять наше место. Их было двое, так как нас было двое.

Около полуночи мы вышли из лазарета к месту побега. Внизу вокруг крепости шла патрульная тропа, и нам надо было спуститься на эту тропу. А потом спуститься ещё через лесок, чтобы выбраться на дорогу. Мы привязали верёвку к железной перекладине в амбразуре стены — там в стене были такие амбразуры-зубцы. Сначала мы спустили наши сумки (по-немецки называются рюкзак), а потом спустились и мы.

Я шёл первым. И что интересно: вы знаете, русские — они очень религиозны. И тот офицер, который нас провожал до стены, он каждому из нас перекрестил лоб… и меня даже расцеловал.

Наконец мы спустились. Я — первый, Владимир Габин — за мной. Тот, что был наверху, сбросил верёвку. Мы её закопали, как могли.

— Так какой она была длины?

— Метров 20. Я её не измерял. Но метров 15–16 точно. И вот мы спускаемся ночью по склону от крепости, и в одном месте — там вытекали воды из крепости — я поскользнулся и чуть не упал в воду. Но я быстро вылез, и мы продолжали спускаться до дороги и пошли на юг, так как нашей целью была Прага. Мы были недалеко от чехословацкой границы.

Но мы шли весь следующий день и к вечеру сделали большую ошибку. Вместо того чтобы идти лесами, мы вышли на дорогу и пошли по ней на юг. Вдруг нас останавливает австрийский жандарм: «Хальт! Куда вы идёте?» — и просит показать документы: «Есть у вас удостоверения личности? Пропуск…?» Ничего этого у нас не было. И вид у нас был странный с нашими рюкзаками… И одеты мы были тоже странно… В общем, в конце концов мы были вынуждены сознаться в том, кто мы есть, и он повёл нас в казарму. Он был, в общем-то, довольно миролюбив с нами. Он привёл нас в казарму австрийских стрелков в Лейтмеритц (сегодня этот чешский город называется Литомержице). И ещё я помню, что, когда он нас вёл, он нам показал памятник времён войны с Наполеоном, потому что в этих местах было дрезденское сражение в 1813 году.

Тут дедушка прерывается и по своей учительской привычке обращается ко мне: «Франсуаз, битва при Дрездене была в 1813 году?» Я, конечно, молчу, а он уточняет: «Это было после отступления из Москвы. То, что мы называем Германской кампанией…» — и продолжает рассказ о своём побеге.

…этот жандарм нам показал место, где когда-то шли бои с Наполеоном.

Когда он привёл нас в казарму, нас встретили два австрийских офицера: капитан и лейтенант. Сначала они нам показались очень суровыми. Они нас обыскали, допросили. Мы и признались, что мы беглецы из Германии. Потом нас заперли в какой-то комнате. Нам дали поесть, и там мы провели ночь. А на следующий день австрийцы предупредили немцев в Кёнигштайне. Надо сказать, что они гордились тем, что им удалось нас поймать. Но перед тем, как нас выдать немцам, они нас привели перед обедом к столу с едой и говорят: выбирайте что хотите.

Надо признать, что они были очень корректны с нами. И вдруг один из австрийских офицеров говорит: «Давайте сделаем по-другому. Пойдёмте с нами». И эти два офицера (один был австриец, а другой поляк) ведут нас в ресторан в городе. И мы обедали вместе в ресторане. Это было всё-таки довольно смешно: два беглеца обедают с двумя своими охранниками (этот эпизод и спустя 50 лет вызывает у дедушки смех).

Да, они вели себя с нами очень корректно… Но потом всё было совсем не смешно.

Мы вернулись в казарму. Немцы прислали за нами двух человек, которые должны были нас сопроводить в Кёнигштайн. И тут нам было не до шуток. Нас на поезде отвезли в крепость. Это был какой-то служебный поезд, который шёл вдоль Эльбы, потому что город Кёнигштайн стоит на Эльбе. И когда нас привезли, встретили нас довольно плохо. Нас вели по городу в крепость, и жители городка смотрели на нас. Дети кричали нам что-то обидное. И вот одна мать приказала детям замолчать. Как я понял, она им сказала, что надо уважать этих пленных: они, мол, бежали, но это их право… Надо их уважать, и вы не должны их оскорблять.

Нас поместили в карцер. Я до сих пор хорошо помню, как я лежал на кровати, и часовой, как только я шевелился, брал меня на прицел. Он меня боялся, хотя у меня ничего не было, чтобы напасть на него.

Нас дважды судил военный трибунал в Дрездене.

Первый раз нас приговорили к двум месяцам заключения в лагере, но этот приговор был кассирован. Комендант Кёнигштайна полковник фон Чиршски сказал, что нельзя приговаривать их к двум месяцам тюрьмы в лагере Кёнигштайн, потому что они и так сидят в этом лагере. Знаете, у немцев всё должно быть по правилам, а тут что-то не так. И второй раз нас приговорили к заключению в военной тюрьме в Дрездене. Наверное, теперь её нет — там всё было разрушено во время бомбардировок. Два месяца мы провели в этой тюрьме: сидели в камере, кормили нас, в основном, селёдкой. Конечно, это было не очень… Но что вы хотите, мы были молоды, и в этом возрасте можно довольствоваться малым.

На этом запись о побегах обрывается.

А нам становится ясно, что пора своими глазами увидеть место действия этого рассказа.