13. «Скажите, Владимир Габбин — это имя вам о чём-то говорит?»

На звонок ответил женский голос.

Володя представился и объяснил, что он ищет информацию о русском офицере Владимире Габбине, который в 1914-ом году был в плену и сидел в немецком лагере Кёнигштайн, откуда он бежал с французским офицером — дедушкой его жены…

— Владимир Габбин — это имя Вам говорит о чём-нибудь?

— Да, конечно. Но его уже давно нет.

— Я понимаю. Но есть кто-нибудь, кто мне может рассказать о нём?

— Вы можете поговорить с его сыном…

Сын Владимира Габбина — Георгий Владимирович! Я слышу его голос — энергичный, уверенный — неожиданный для голоса 86-летнего человека.

Повторяю несколько слов о себе и задаю главный вопрос:

— Что Вы знаете о побеге вашего отца из крепости Кёнигштайн?

— Да, действительно, мой отец Владимир Габбин попал в плен в 1914-ом году. Он мне рассказывал о попытке побега из лагеря Кёнигштайн, которая закончилась его арестом на территории Австро-Венгрии. Его арестовал на какой-то дороге австрийский жандарм, который его спросил, куда он идёт? Отец назвал деревню, которая была уже у него за спиной. Это вызвало подозрение и, в конце концов, его арест.

— А он Вам говорил, что был не один: с ним бежал его товарищ по лагерю — французский офицер?

— Нет, он ничего о нём не говорил.

— ..!??

Почему!? Сразу становится ясно, что здесь есть какая-то загадка, но Володя продолжает разговор другим вопросом, который нас так занимал в этой истории:

— А как сложилась судьба Вашего отца после его возвращения в Советскую Россию?

Георгий в двух словах отвечает, что его отец прожил всю свою жизнь в Москве, работал инженером-электриком в московских театрах, прежде всего в Большом театре, и умер в 1977-ом году.

Володя не скрывал своей радости, реагируя на это сообщение: — Вы знаете, Георгий Владимирович, до этой встречи с именем вашего отца у моей жены была связана не только история побега дедушки из немецкого плена, но и чувство некоей унаследованной причастности к судьбе его русского товарища по побегу. Ведь, зная советскую историю, невозможно было не думать о том, что могло случиться с Владимиром Габбиным в сталинские времена. Эта причастность связана с тем, что уже после войны был момент, когда Леон мог помочь Владимиру избежать весьма вероятной драматической судьбы в Советской России. Мог, но не помог. Вот у моей жены и осталось чувство сожаления, что её героический во время войны дедушка не помог товарищу в беде в мирное время…

И тут Володя рассказал историю письма, отправленного в начале 1920-х годов Владимиром Габбиным своему товарищу Леону, с просьбой помочь ему эмигрировать во Францию. Георгий Владимирович ничего не знал о существовании такого письма.

Неожиданный звонок с вопросами об отце и о столь далёких временах вызвал у Георгия вполне естественный вопрос: как получилось, что вы только сейчас стали искать информацию о Владимире Габбине?

Володя объяснил, что лишь недавно нашлись документы, которые позволили не только вспомнить название лагеря, из которого бежали дедушка и его русский товарищ, но и, благодаря некоторым сведениям из этих старых документов и современному интернету, стало возможным попытаться найти наследников Владимира Габбина. Володя, естественно, тут же предложил выслать перевод этих документов Георгию Владимировичу. А также встретиться в Москве, ведь у него будет остановка на один вечер по пути в Париж.

Георгий тут же принял предложение о встрече.

Как никогда с нетерпением ждал Володя в тот вечер моего звонка, чтобы сообщить: Я НАШЁЛ СЫНА ВЛАДИМИРА ГАББИНА! Я С НИМ ГОВОРИЛ!

Владимир Габбин прожил долгую жизнь в советской России, имел семью, нормальную работу.

Эти сведения нас очень взволновали. Чтобы их «переварить», понадобились несколько дней и долгие телефонные разговоры с друзьями об этой удивительной истории. Думаю, что ещё больше взволновали эти, зазвучавшие из столь далёкого прошлого, голоса Георгия Владимировича — ведь речь идёт о его отце. Наверное, и он теперь пытается понять, почему отец, рассказывая о побеге из крепости Кёнигштайн, никогда не говорил о французском офицере Леоне Дормуа.

У нас с Володей, как самая вероятная, родилась гипотеза — отказ Леона принять его во Франции задел, а скорее обидел, или даже ранил Владимира, и он просто «стёр» Леона из этой истории, чтобы ничего не говорить о нём — ни хорошо, ни плохо.

Когда я рассказала об этом загадочном молчании моей подруге Вероник, которая хорошо знает и Россию, и русскую историю, она сразу же дала свой ответ: страх! Владимир Габбин боялся в те — сталинские — времена говорить о какой-то связи с иностранцем, даже в кругу своей семьи.

Возможно. Но и этот вариант не снимает полностью размышлений о подлинных, очень личных причинах такого умолчания. Можно понять, почему Владимир Габбин ничего не рассказывал о письме, которое он написал в самом начале своей московской жизни после возвращения из плена. Это уже был эпизод из сложной постреволюционной советской действительности, о которой не хотелось даже вспоминать. Но ведь о том, что было раньше — и о лагере Кёнигштайн, и о самом побеге — он рассказывал. Наверное, и о том, что вместе с русскими в лагере были и французы. Почему же он скрывал, что бежал из лагеря не один?

Будем надеяться, что это прояснится во время будущей встречи в Москве, о которой Володя условился с Георгием Габбиным.